?

Log in

No account? Create an account
 
 
15 August 2018 @ 12:46 pm
Виртуозно «захоровоженное» дело  

Статья о романе Антона Уткина "Хоровод", после публикации этого романа на французском языке в переводе Марка Вэнштейна в издательстве Галлимар.

Виртуозно «захоровоженное» дело. (Une affaire "rondement" menée)

Жан-Жак Мари (Jean-Jacques Marie)

Опубликовано в журнале La Quinzaine littéraire, № 812, 16-го июля 2001-го года.

Перевод с французского Елены Румильяк.


«Хоровод» с момента его публикации в России в журнале «Новый мир» ( № 9, 10, 11 за 1996-ой год) вызвал просто дождь восхвалений и дифирамбов. Российская литературная критика неоднократно сравнивала этот роман с «Рукописью, найденной в Сарагоссе» Яна Потоцкого. Однако, наличие похвал далеко не всегда означает, что произведение заслуживает читательский интерес. Как гласит народная мудрость : в королевстве слепых одноглазые становятся  королями.  А за последние десять с лишним лет русская литература всё больше и больше напоминает королевство слепых, довольных своим положением.

С самых первых страниц романа читатель чувствует, что оказался в другом мире, ином и тем не менее знакомом. Уткин далёк от писателей, которые сводят романтическое повествование к тяжёловесному набору заученных приёмов. Он уносит своего читателя в бескрайнее путешествие, как в старых добрых приключенческих романах, в котором  на пути у него встречаются:  недоступная княжна, таинственный ребёнок, жестокий отец, заботливый отец,  неверная жена, героические поступки, немного коварства и дуэль по всем правилам...

Рассказчик – молодой московский дворянин, бросивший наскучивший ему университет, которому его дядя, князь Иван, помогает поступить на службу в полк лейб-гусаров. Там он встречает таких же как и он молодых людей, которые так или иначе должны будут сыграть каждый свою роль в дальнейших событиях романа, особенно корнет Неврев (из бедной семьи), занимающий у героя деньги на игру в карты (и, как водится, проигрывающий их) и влюблённый в дочь своего богатого и высокомерного покровителя, Елену Сурневу.  В лучших традициях романов, рассчитанных на широкого читателя, герои  в самом начале встречаются с судьбой в лице старой цыганки, которая говорит рассказчику, единственному, как ни странно, сыну : «Твой брат перейдет тебе дорожку, но сделает тебя счастливым».


Когда рассказчик приводит Неврева к своему дяде, включается хорошо испытанный механизм повествования, основанный на серии совпадений. В своё время князь встречался с отцом Неврева, артиллерийским офицером, бедным как Иов и убитым в Персии восемью годами ранее. И князь делится с молодыми людьми самыми жгучими воспоминаниями своей молодости :  будучи офицером в составе русской армии, преследующей изгнанного из горящей Москвы Наполеона, он был ранен в Лейпциге. Возвращаясь через  Герцогство Варшавское (в то время российская территория) он узнаёт о почти мифическом существовании прекрасной и, разумеется, недостижимой польской княжны, дочери князя Радовского, героя польского восстания, подавленного в 1794-м году. Князь решает хитростью проникнуть в неприступный замок, местоположение которого ему указывает Неврев-отец. Серьёзно раненный, напавшей на него сторожевой собакой, князь оказывается в замке для оказания ему врачебной помощи, видит божественную княжну, говорит с ней и безумно в неё влюбляется. Но доступнее она от этого не становится, оставаясь под стражей своего мнительного отца.  И тем не менее тот же князь Иван во время пожара опустошившего Вильнюс, где стоял его гарнизон, спасает из пламени польского ксендза, пана Анджея, который совершенно случайно оказывается духовником князя Радовского.

Спустя несколько дней после отъезда князя Ивана в Польшу, рассказчик, листая одну из книг в библиотеке своего дяди, находит два загадочных письма. Одно, не помеченное датой, сообщает, что «ребёнок здоров» , но что отец (княжны) его «всё более избегает». И второе письмо, в котором советник из Российского консульства в Марселе сообщает, что «поиски не привели к успеху».


Таинственное письмо, неизвестный ребёнок, потерянный и от того ёщё более загадочный... а ведь мы находимся только в самом начале приключений и злоключений, которые нет смысла здесь все пересказывать. Добавим только, что оба наших героя, из-за плохо кончившегося розыгрыша, сосланы на Кавказ -двери Востока, где их дни, в основном , наполнены скукой (реминисценция «Героя нашего времени» Лермонтова), за исключением редких стычек с горцами. Там они встречают польского эмигранта, который рассказывает двум друзьям о своих злоключениях... Волею судьбы он тоже, раненный, оказался у князя Радовского, где встретил его дочь, прекрасную княжну, больную туберкулёзом, и её сына Александра. Поиск таинственной «могилы француза» становится поводом к новому рассказу о приключениях похороненного здесь загадочного француза. После нескольких перипетий, рассказчик, узнав о смерти своего очень богатого дяди, чьё состояние ему полностью переходит, уходит в отставку, возвращается в Петербург, женится на Елене Сурневой, когда-то так сильно любимой его другом Невревым, бывает в гостях у деревенского дворянина, в доме которого висят картины, на которых, как ему кажется (и справедливо), он узнаёт Радовских, уезжает со своей женой в Европу, обосновывается в Париже, где знакомится с Александром дэ Вельде, который в скором времени становится любовником его жены, и вызывает его на дуэль. Но накануне дуэли, один из друзей Александра, застрелившийся на следующее утро, рассказывает ему о трагической судьбе Александра дэ Вельде – потерянного ребёнка, воспитанного в картезианском монастыре близ Маноска.

Длинный рассказ о жизни Александра, вместе с несколькими другими, вписывается  в нарративную ткань основного повествования. Рассказчик вынужденный стреляться на дуэли с сыном своего дяди (сбывается предсказание цыганки), почти смертельно ранен, но остаётся в живых... Спустя тысячу и одно новое приключение появляется Неврев, старый друг рассказчика, и приносит ему книгу пророчеств, когда-то спрятанную заезжим французом, где мы можем прочесть автобиографию последнего. Когда рассказчик открывает книгу – под обложкой ничего нет ; все страницы были съедены лисицами. Приёмы, на которых построен этот изобильный роман, очевидны. Автор не только не старается их как-то скрыть, или смягчить, но наборот, всячески их  подчёркивает, словно говоря своему читателю : если познание судьбы иллюзорно, автор, напротив, является абсолютным властелином судеб своих героев. Он множит, по собственному желанию, совпадения, случаи, случайные и не случайные встречи, тайны. Он не задумываясь пользуется банальнейшими приёмами и  засыпает читателя намёками : его книга мудрости, съеденная лисицами и пустая, напоминает «прекрасную философскую книгу», обещанную уроженцем Сириуса из «Микромегаса», «в которой они увидели бы суть вещей», все странцы которой – белые.


Приняв систему условностей на которых построен «Хоровод», нельзя не отдать должное  мастерству с которым Уткин делает своё дело. Виртуозно, можно сказать (здесь опять игра слов с «кругом-хороводом» и «виртуозно», но я с ней не справилась – Е.Р.) Перемежаемость описательных сцен и повествовательных эпизодов, запутанная смена временных отрезков, множество персонажей, которые приходят, проходят, уходят, иногда возвращаются, неожиданные повороты сюжета, чередование всех этих компонентов даёт роману строго выдержанный ритм, как у большой, но неспокойной реки. Автору умело создаёт впечатление, что он писал не исторический роман, хотя действие отстоит от нас на два века. Ему удаётся заставить читателя на мгновение поверить, что он привёл его к размышлениям о смысле жизни, а потом, изящно сыграть ему сцену Панзуской сивиллы Рабле.
«Хоровод» - это приключенческий роман с философскими псевдо-претензиями который можно было бы сравнить с романами Дюма, если бы его конструкция не была значительно сложнее, чем у романов Дюма и если бы его диалоги не были бы более непроизвольными, чем затянувшиеся диалоги, приспособленные Дюма к требованиям публикации истории с продолжением. «Хоровод» же содержит в себе все необходимые элементы блестящего шоу.

Оригинал статьи на французском языке :

Une affaire « rondemant » menée.

Jean-Jacques Marie
Publié dans la La Quinzaine littéraire, N° 812, 2001-07-16
Anton Outkine.
La Ronde
Traduit du russe par Marc Weinstein.
Gallimard éd., 608 p., 175 F

La Ronde a suscité dès sa parution en Russie dans la revue Novy Mir (numéros 9, 10 et 11, 1996) une pluie d’éloges dithyrambiques. La critique littéraire russe l’a plusieurs fois comparée au Manuscrit trouvé à Saragosse de Jan Potocki. Ces éloges doivent certes être accueillis avec circonspection et par eux-mêmes ne suffiraient pas à convaincre de l’intérêt de l’œuvre. Selon la sagesse populaire en effet, au royaume des aveugles les borgnes sont rois et la littérature russe depuis une bonne décennie et un peu plus est un royaume d’aveugles apparement satisfaits de leur état.

Dès les premières pages de l’œuvre le lecteur se sent à la fois dépaysé et habité par le sentiment d’entrer dans un univers connu. Loin des exercices techniques poussifs auxquels tant d’écrivains réduisent leur univers romanesque, Outkine emmène en effet son lecteur dans un vaste voyage, comme dans un bon vieux roman d’aventures. On va y rencontrer une princesse inaccessible, un enfant mysterieu, un père bienveillant, une épouse infidèle, des actes héroïques et quelques perfides, ainsi que les duels de rigueur…

Le narrateur est un jeune noble moscovite, bientôt lassé des études universitaires, que son oncle pétersbourgeois, le prince Ivan, fait entrer dans un régiment de la garde. Il y fait connaissance de plusieurs camarades d’uniforme destinés à jouer un rôle, pour certains,  important dans la suite de l’histoire, surtout le cornette (et pauvre) Nevrev, qui lui emprunte de l’argent pour jouer (et bien entendu, selon la tradition, perdre) – et qui est amoureux de la fille de son riche et méprisant protecteur, Hélène Sournev. Dans la meilleure tradition du roman populaire, ces personnages se heurtent vite à l’image énigmatique du destin en la personne d’une vielle Tsigane qui annonce au narrateur, pourtant fils unique : « Ton frère se mettra en travers de ton chemin, mais te rendra heureux. »

Un jour le narrateur emmène Nevrev chez son oncle et le mécanisme du récit, fondé sur une série de coïncidences – selon la recette bien connue – s’enclenche. Le prince a, en effet, jadis vaguement connu le père de Nevrev, officier pauvre comme Job et tué en Perse huit ans plus tôt. Et il leur raconte un de ses souvenirs les plus brûlants : officier de l’armée russe qui poursuivait Napoléon, chassé de Moscou en flammes, à travers les plaines du nord, il est blessé à Leipzig. Il revient en Russie en traversant le duché de Varsovie (alors territoire russe) et apprend l’existence quasi mythique d’une belle princesse polonaise inaccessible (bien entendu), la fille du compte Radovski, héros de l’insurrection polonaise battu de 1794. Le prince décide d’entrer par la ruse dans l’inaccessible château dont la direction lui est indiquée par Nevrev-le-père. Blessé par un chien de garde, admis à se soigner dans château, il y entrevoit la divine princesse, lui parle et en devient follement amoureux. Mais elle n’en devient pas plus accessible, sous la garde de son ombrageux père. Et pourtant ce même prince Ivan, lors d’un incendie à Vilnus où il était en garnison a sauvé des flammes d’un incendie qui ravageait la ville un prêtre polonais, pan Andrzej qui se trouve par le plus grand des hasards être le directeur de conscience du comte Radovski.

Quelques jours après, le prince Ivan étant parti en Pologne, le narrateur, en feuilletant un livre dans la bibliothèque de son oncle, trouve deux lettres énigmatiques, l’une sans date annonçant que « l’enfant est en bonne santé », mais que le « père (de la princesse) l’évite de plus en plus », et une seconde lettre d’un conseiller russe envoyée de Marseille annonçant que ses « recherches sont restées absoulument vaines ».

Lettre mystérieuse, enfant inconnu, perdu, encore plus mysterieu… et nous ne sommes là qu’au tout début d’un entrelacs d’aventures et de mésaventures qu’il serait sans intérêt de résumer. Disons simplement que nos deux héros sont, à la suite d’un canular qui tourne mal, envoyés au Caucase, porte de l’Orient où leurs jours s’écoulent dans l’ennui (réminiscence d’Un héros de notre temps de Lermontov) sauf lors de combats épisodiques contre les montagnards. Ils y rencontrent un émigré polonais, qui raconte aux deux amis ses mésaventures…  Par le plus grand des hasards il a lui aussi, blessé, rencontré chez le compte Radovski, sa fille la belle princesse, atteinte de tuberculose, et son fils Alexandre. La quête de la mystérieuse « Tombe du français » est le prétexte à un nouveau récit sur les aventures du mystérieux Français enterré là. Après quelques événements, le narrateur, informé de la mort de son oncle richissime dont il hérite, quitte l’armée, revient à Pétersbourg, épouse Hélène Sornev, l’ancien grand amour de son ami Nevrev, fréquente un gentilhomme campagnard aux murs duquel pendent des tableaux où il croit reconnaître ‘à juste titre) les Radovski, part pour l’Europe avec sa femme, s’installe à Paris, y fait la connaissance d’un Alexandre de Welde qui devient bientôt l’amant de sa femme, et qu’il provoque en duel. Mais la veille du duel un ami d’Alexandre, qui se tuera d’un coup de pistolet le lendemain matin, lui apporte des révélations troublantes sur le passé d’Alexandre de Welde, enfant perdu élevé dans un couvent de chartreux près de Manosque.

Le long récit de la vie de cet Alexandre, après quelques autres, s’enchâsse ainsi dans la trame du récit principal. Le narrateur contraint de se battre avec le fils de son oncle, (réalisation de la prédiction de la Tzigane) est presque mortellement blessé mais s’en tire… Après mille et une autres aventures son vieil ami Nevrev réapparaît et lui apporte le livre des prophéties jadis caché par un Français de passage et dont nous pouvons lire l’autobiographie. Lorsque le narrateur ouvre le livre il n’y a rien sous la couverture ; les renards en ont mangé toutes les pages. Ainsi le destin ne peut être déchiffré. Et nous ne sommes pas encore au bout de la chaine des événements.

L’artifice sur lequel ce roman foisonnant est construit est patent. Loin de tenter de le dissimuler ou de l’atténuer, l’auteur le souligne délibérément, comme s’il voulait dire à son lecteur : si la connaissance du destin est illusoire, l’auteur en revanche est le maître absolu du destin de ses personnages. Il multiplie à son gré les coïncidences, les hasards, les rencontres, les retrouvailles, les mystères. Il n’hésite pas à reprendre les trucs les plus éprouvés et à multiplier les clins d’œil : son livre de la sagesse mangé par les renards et vide rappelle ainsi le « beau livre de philosophie » promis par le Syrien de Micromégas, « où ils verraient le bout des choses » et dont les pages sont toutes blanches.

Une fois admis le système de conventions sur lequel La Ronde est construite il faut rendre hommage à la maîtrise avec laquelle Outkine mène son affaire. Rondement, si l’on ose dire. L’alternance des scènes descriptives et des séquences narratives, l’enchevêtrement des tranches de temps et de la multiplicité des personnages qui vont, viennent, s’en vont et parfois reviennent, la succession des rebondissements, le découpage tout cela donne au récit un rythme soutenu, celui d’un long fleuve pas vraiment tranquille. L’auteur réussit à donner l’impression qu’il n’a pas écrit un roman historique bien que l’action se situe près de deux siècles avant nous. Il parvient à faire croire un instant au lecteur qu’il l’a entraîné dans une méditation sur le sens de la vie avant de lui jouer, sur un mode plus urbain, le coup de la rabelaisienne Sybille de Panzoust.

La Ronde est un roman d’aventures à fausses prétentions philosophiques que l’on pourrait comparer à un roman de Dumas si sa construction n’était beaucoup plus complexe que celle des œuvres de Dumas et si ses dialogues n’étaient un peu plus nerveux que nombre des dialogues à rallonge engendrés chez Dumas par les exigences ou les commodités du feuilleton. La Ronde comporte  en elle tous les éléments d’un film à grand spectacle.